Рассказывает Алексей Чалый:
Было несколько блоков, над которыми нужно было работать. Блок, который занимался безопасностью, работал почти независимо. То есть мы координировали действия раз в сутки, два раза в сутки. То есть я им непосредственно не руководил. Поэтому надо отдать должное, в том числе, и руководителям этого блока. Но общие установки были даны. Кроме того, у нас внутри были люди достаточно такого же свойства. Поначалу люди в Координационном совете вот так мешались и некоторые из них были удалены, когда стало понятно, что они не соответствуют вот этой базовой «линии партии», которая проводилась внутри.
Понимаете, я историю немножко знаю, в том числе историю таких бунтов изучал. Зачастую все начиналось с маленькой безобидной вещи, а потом разворачивались какие-то грандиозные события с сотнями, тысячами, а иногда миллионами жертв. Поэтому удержать это в ситуации управляемости без такого экстремизма… Нет, безусловно, экстремизм был. Блокирование воинских частей и всего прочего – это экстремизм. Но есть экстремизм и экстремизм. Есть уровень «кулаки», далее «бейсбольные биты», дальше – огнестрел. Вот удалось удержать все на уровне «кулаки».
Рассказывает Михаил Чалый:
Я начал готовиться к тому, что неизбежно должно было произойти в начале февраля. Я не согласовывал это с братом, не анонсировал. Я собрал тогда первый боевой десяток и подготовил его так, чтобы это было маленькое боеспособное отделение. То есть организация связи, обеспечения, экипировки. Мы это отрабатывали. Поверьте, сбить из отставников боевой десяток в этих условиях, было непросто. Я сходил, записался в «Русский блок» в отряд самообороны. Меня там хотели командиром сделать. Я посмотрел на их организацию, на их систему связи, оповещения, экипировку и прочее, мне стало грустно. Я понял, что по опыту событий, в которых мне приходилось участвовать, это, в лучшем случае, добросовестные митингующие. На силовое противодействие у них шансов было очень мало с оппонентами, подготовленными на майдане, скажем так. Когда там работала серьёзная машина по их подготовке. И бросать столь подготовленных людей в лобовую против этих правосеков с их щитами, спецсредствами и оружием – это было просто избиение заведомо. Поэтому я решил подготовить свой маленький отряд. К слову, этот отряд был первым отрядом телохранителей Алексея Михайловича и тех, кто непосредственно обеспечивал безопасность. 22 февраля мне просто начали сыпаться вводные, которые я отрабатывал.
Помощь была абсолютная от горожан. То есть никого просить ни о чем не надо было. Зачастую мне приходилось говорить людям: ребята, пока я не прошу о помощи, просьба не предлагать. Потому что невозможно в час выслушивать 30-40 предложений о помощи. Потому что ты будешь заниматься целый день тем, что будешь слушать предложения о помощи. Там были умные предложения, и не очень, и откровенно ненужные, на энтузиазме, но не продуманные, и продуманные. Представляете, вот эта каша сыпется на голову. Но, вот чего не было, так это равнодушия. То есть реально город встал. И выбирать помощников было очень легко, люди рвались помогать.
Алексей Михайлович руководил так и велел делать так, что пусть события будут развиваться более сложно, трудно, но кровь не лить. То есть руководство, везение, конечно, игра на опережение. То есть здесь в Севастополе произошло настолько все стремительно, что все спецслужбы просто не поспевали за этими событиями. То есть у них в мозгу не укладывалось, что может все так быстро происходить. И самое главное люди, город. То, что не произошло в Одессе, Луганске, в Донецке, там люди долго раскачивались. Количество людей, которые реально встали по призыву своих лидеров, было меньшинство. Севастополь встал полностью за одну ночь. Можно сказать, что за одну ночь встала дивизия. Причём дивизия с тылами, средствами обеспечения, с кормёжкой, с обмундированием. Просто потому что в Севастополе такое население. 10 поколений морских служителей. Это сыграло.
